С профессором Университета Иллинойса Наирой Овакимян Первый Информационный побеседовал о ее научном пути, достижениях, о проблемах развития науки в Армении, и предстоящих делах.
— В Армении нет ученых среднего поколения. Вы, как представитель среднего поколения, реализуетесь заграницей, и добиваетесь новых достижений. Вы замечаете отсутствие ученых среднего поколения в Армении? Насколько Вы следите за развитием науки в Армении, за деятельностью научного сообщества?
— Я согласна с тем, что в Армении не хватает ученых среднего поколения. После Арцахской войны заниматься наукой в стране было просто невозможно. У нас не было электроэнергии, не было интернета для поддержания связи с внешним миром, не было возможности получать научные журналы. Большинство моих друзей, у которых был большой научный потенциал, в Армении начали работать в «Синопсис», и в других подобных организациях, которые в эти годы открылись в Армении. Они ушли из науки в программирование. Это почти было массовой тенденцией среди физиков и математиков, что, конечно, нельзя считать очень большим поворотом, поскольку программирование тоже является интересной творческой работой. В отличие от многих моих друзей, я никогда себя не представляла в программировании. Я начала искать стипендии. Первую стипендию я нашла в Германии. В 1994 году я поехала в Германию с помощью посольства, потом оттуда поехала во Францию, когда нашла другую стипендию. За это время я видела себя только в науке, с помощью заграничных стипендий. Потом наступил тот возраст, когда я почувствовала, что такая жизнь очень некомфортна. Проживая в Армении, будучи отрезанной от мира, посредством коротких поездок, просто невозможно было серьезно развивать какое-либо новое направление.
Публиковала несколько статей, и возвращалась, а для становления в науке нужно выбрать какую-нибудь отрасль науки, и развивать ее до тех пор, пока не будут такие качественные результаты, чтобы люди могли ссылаться на твою научную статью. Я была не единственной. Люди с научным потенциалом нашего поколения либо повернулись в сторону программирования, либо уехали из страны, чтобы искать возможности за ее пределами.
— То есть, до США Вас довело желание продвинуться в науке и добиться достижений?
— Да, это желание, внутреннее требование, а также возможность самоутвердиться и становиться. По приезде в США, я столкнулась со множественными трудностями. Несмотря на то, что в Москве я защитила научный тезис, работала в Германии, во Франции и в Израиле, приехала в США и поняла, что нужно начать все с нуля. Говорят же, что в Америке знают один язык, и это язык английский, и в США очень немногие знают что-то о мире. Я столкнулась с этой реальностью. Получила возможность заниматься научной работой в группе одного профессора, в которой работа в основном носила только экспериментальный характер, и мои математические исследования и опыт научной работы, кажется, не имели никакой ценности, если в экспериментах это невозможно было доказать. Первые несколько лет были довольно сложными, только смогла преодолеть пробелы в моем образовании, и понять, как работать в США и общаться с местными учеными. Через пять лет мне удалось стать профессором, и приобрести независимость, после чего, я начала развивать новое направление со своими студентами и аспирантами – системы адаптивного управления L1 (L1 adaptive control systems), которые позволяли осуществлять контроль и управление самолетами в крайне нестабильных погодных условиях во время полета. Так мы продвинулись
— Насколько L1 adaptive control systems смогли найти широкое применение, когда мы знаем, что сегодня тоже неизбежны авиактастрофы?
— Конечно, не нашли широкого применения, это было бы преувеличением. Но мы привлекли внимание нескольких различных институтов. Цена за широкое применение очень велика. Самолеты летят уже более ста лет, и если на «Боингах» сегодня осуществляется ежедневно более одного миллиона рейсов, то следует понять, что это очень большая индустрия, здесь что-то менять не так-то легко. Авиация также считается более безопасной, чем производство автомобилей. В больших индустриях довольно сложно что-то менять, потому что они тестированы, зрелы. Хотя для меня остается мечтой то, сможем ли мы достичь того, чтобы «Боинги» и другие самолеты не то, чтобы заменяли свои системы нашими, а имели нашу систему в качестве дополнительной помощи, которая начнет работать в случае сбоев, и избежит возможной катастрофы. Наверно, этого можно достичь, но этот путь тоже не тривиальный, поскольку кроме науки нужны также и связи другого характера. Конечно, я работаю в этом направлении, но не знаю, увижу ли реализацию этой мечты со временем, или нет.
Кроме того, есть также и другое обстоятельство – ты должен знать, какие еще науки развиваются параллельно, например, в химическом производстве и так далее, что могут быть созданы модели самолетов из таких материалов, которые во время аварии не ломаются. Тогда произойдет переоценка нашего научного результата, варианты и условия его применения возможно, изменятся. Хочу подчеркнуть, что нужно всегда иметь системное мышление. Создание постоянных ценностей в науке содержит в себе вызовы, требует достаточно широкого мировоззрения, и высокой ответственности, чтобы полностью быть в курсе различных мировых событий. Именно этим прикладные науки отличаются от фундаментальных наук.
— Вы часто приезжаете в Армению. Как Вы оцениваете состояние науки в Армении? Ученые требуют увеличения финансирования науки, приведет ли это к тому, чтобы иметь науку другого качества?
— По моим впечатлениям, в Армении ученые сегодня плохо понимают свои вызовы. Я несколько раз говорила, что проблема не в увеличении финансирования, это одна из проблем, но должно быть системное мышление. Когда предоставляют финансирование, то это должно быть в виде вызова, а не благотворительности. Ученый должен отчитываться за полученные финансы. Предположим, ученого финансировали для поездки на научную конференцию, но смог ли он этой поездкой изменить что-то, стать конкурентоспособным, и написать более интересную статью для следующей научной конференции, то есть, весь механизм должен работать. У армянских ученых сегодня отсутствует эта конкурентоспособность. Интересных статей пишут много, но не конкурируют. Проблема не в участии в олимпиаде, а в том, чтобы стать чемпионом. Современная наука существенно отличается от науки прошлого века, и подразумевает плавную интеграцию в различные науки. Наука похожа на фигурное катание. Ты можешь быть самым умелым конькобежцем, но не быть конкурентоспособным в фигурном катании. Нужно владеть очень сильным системным мышлением, и иметь большую интуицию для правильной реализации своего потенциала. Бесконечно читать, думать, размышлять, общаться, контактировать, и никогда не останавливаться ни на минуту. Если возьмешь паузу на пять дней, то отстанешь на пять лет.
— Что Вы собираетесь сделать в будущем, и что еще не успели, не получилось?
— Очень многое не получилось, можно сказать, большая часть не получилась, получилось очень мало (смеется). Я бы хотела сделать многое, чего пока не сделала, хотела бы написать десять книг, но пока написала одну, хотела бы, чтобы защитились двадцать аспирантов, но пока всего лишь девять защитились, хотела бы, чтобы «Боинги» и другие самолеты заменили свои системы полетов, и так далее, и так далее.
На самом деле мои глаза открылись в США, когда я поняла, что наукой занимаешься не ради науки, а для человечества. Это самое большое различие, а в Советском Союзе, даже в Европе, культура такова, что тебе часто, если не всегда, кажется, что занимаешься наукой ради науки, для удовлетворения личного научного интереса, для решения сложных проблем, и для получения удовольствия от этого процесса, а потом идешь на научную конференцию, чтобы общаться с другими учеными, и делиться с ними. В Америке я быстро поняла, что наука тоже должна служить человечеству, а не только удовлетворять личные интересы. Чтобы выжить в американской научной системе, нужно чувствовать всю эту обратную связь, и жить каждым нервом и клеткой своего тела. Нужно самому понять, что записывая уравнения, сидя в офисе, в мире должно что-то измениться к лучшему. Нужно самому себе давать отчет каждую минуту, в глобальном смысле. И жить, творить с этим пониманием, качество жизни существенно меняется, начинаешь смотреть на мир совершенно по-другому, начинаешь относиться к людям иначе, становишься более уступчивым и милосердным, поскольку в своей повседневной работе уже думаешь о человечестве, не только о науке.
