В российский прокат выходит «Шрам» Фатиха Акина. Впервые фильм был представлен в прошлом году на Венецианском кинофестивале и вызвал немало споров. Прежде всего потому, что режиссер турецкого происхождения взялся за тему Геноцида армян 1915-го года, факт которого на его родине до сих пор не признают. Главный герой, армянин Назарет, потерявший дар речи, но чудом уцелевший в устроенной турецкими военными резне, разыскивает дочерей-близнецов. Поиски приводят его и в лагерь беженцев, где умирают от голода его земляки, и на Кубу, и даже в Америку. Обозреватель «Независимой газеты» побеседовал с Фатихом Акином о том, как его фильм изменил мир.
– Некоторые критики в своих рецензиях были не очень благосклонны к фильму: например, обвиняют вас в том, что вместо полноценной исторической драмы вы сняли почти приключенческий фильм. Может быть, все они что-то упускают?
– Я снял фильм, который хотел снять и который хотел бы увидеть. Геноцид армян – непростая тема, и у людей есть свое мнение на этот счет и определенные ожидания. Я думаю, что мой фильм сбивает с толку именно потому, что не оправдывает эти ожидания. Отсюда и негативные рецензии. И это относится к людям из разных стран – нет такого, что в одной стране картина всем понравилась, а в другой, наоборот, нет. Но я уверен, что мое видение этого исторического периода и мой способ рассказать о нем является честным и правильным. И если смотреть фильм, ничего от него не ожидая заранее, впечатление будет совсем другим. Я рассказчик и в то же время кинематографист, и я пересказал историю геноцида через историю главного героя и одновременно перевел ее на язык кино – так, как подсказывал мне инстинкт. И если все вокруг нападают на фильм, то, что я могу сказать? Значит, в мире есть нерешенные проблемы, и мне такой мир, честно признаться, не нравится. Моя позиция кажется мне искренней и верной – так что это они не правы (смеется).
– Именно поэтому для вас так важно было снять этот фильм – чтобы изменить ситуацию?
– Да, и мне уже это удалось. Мой фильм показали в Турции. Первый фильм о геноциде, снятый человеком турецкого происхождения. Не знаю, что и как будет меняться дальше, но факт остается фактом – этого уже не отнять.
– Не было страшно вообще снимать такое кино, не говоря уже о том, чтобы показывать его в Турции?
– Если бы я боялся, то не стал бы делать фильм. Я подсчитал все риски, и сейчас я уже не могу так свободно гулять по улицам Стамбула, как мог до выхода картины. Раньше я, к примеру, проводил много времени в местных кафе и ресторанах, теперь это невозможно. Это цена, которую пришлось заплатить, но я предвидел все это еще до того, как начал работу над «Шрамом». Не было такого, чтобы однажды я проснулся и осознал: «Черт возьми, что же я наделал?» Я с самого начала прекрасно понимал, что ближайшие лет десять не смогу чувствовать себя в Турции в безопасности.
– Определить жанр «Шрама» одним словом непросто: это и историческая драма, и в то же время очень интимная семейная история, и даже роуд-муви. Вы сами к какой категории отнесли бы фильм?
– Я пытался снять вестерн – конечно, не по форме, а скорее по содержанию. Любой классический вестерн рассказывает о покорении Америки, о том, как белые ковбои убивали индейцев, чтобы забрать их землю. Но завоевание означает еще и эмиграцию, переселение народа – как в фильме «Врата рая» Майкла Чимино. Когда я изучал историю геноцида, в моей голове появлялись визуальные образы из вестернов – песчаные пейзажи, поезда, идущие по пустыне.
– В вашей фильмографии подобной работы еще не было. «Шрам» – настоящий эпос в сравнении с вашими предыдущими, достаточно камерными картинами. Что в этом смысле было нового для вас как для режиссера?
– Больше всего мне понравилось то, что пришлось работать с определенным историческим периодом в прошлом. Такого мне не приходилось делать раньше – действие всех моих предыдущих фильмов разворачивается в наши дни. И их я мог снимать где угодно. Здесь же пришлось впервые думать над каждым кадром и над каждой деталью, пытаться почувствовать время. Это было похоже на уроки истории, фильм стал для меня своего рода экзаменом по этому предмету.
– То есть можно сказать, что вы провели серьезное историческое исследование?
– Да, и я получил от этого огромное удовольствие, так как узнал столько нового и столькому научился.
– Герои говорят сразу на нескольких языках – в фильме звучит и английский, и турецкий, и армянский, и немецкий. И эти языковые различия, как мне кажется, – важная для понимания картины деталь. В России картина выйдет в дубляже. Вас не беспокоит, что после переозвучки фильм что-то потеряет?
– Мне кажется, с этим нужно просто смириться. Как отпустить ребенка, когда он вырастает? Наступает такой момент, когда это нужно просто принять и дать ему жить своей жизнью дальше.
– Поражает не только обилие языков, но и опять же совсем непривычное для вас большое количество героев и мест действия. Каково было справляться с такой внушительной командой и как искали места для съемок?
– Мы снимали буквально по всему миру: в Иордании, на Мальте и Кубе, в Германии, Канаде – это было большим путешествием, приключением. И каждый раз – новые актеры. То есть исполнитель главный роли Тахар Рахим присутствовал постоянно, но день за днем появлялись новые персонажи, всего более 100 человек. Для меня это стало настоящим вызовом, так как я привык снимать фильмы с двумя действующими лицами, которые сидят в одной комнате, разговаривают, принимают наркотики, занимаются сексом – и все (смеется).
– В фильме немало библейских отсылок. Взять хотя бы имя главного героя – Назарет…
– В картине действительно немало архетипических, канонических элементов. Многое взято из литературы, например, из знаменитой книги о геноциде «Сорок дней Муса-Дага» Франца Верфеля. Посмотрите на ее название – «Сорок дней». Оно абсолютно библейское. Да и в самом сюжете «Шрама» – хотя такая история вполне могла случиться на самом деле – есть что-то библейское. И я, безусловно, играл с этим и по смыслу, и даже визуально.
– Вы говорили, что «Шрам» – заключительная часть вашей трилогии о любви, смерти и дьяволе. Первым фильмом этого цикла была картина «Головой о стену», посвященная любви. Вторым – «На краю рая», о смерти. Получается, что «Шрам» о дьяволе. Что или кто в фильме является дьяволом?
– Дьявол – это страх, страх правды, боязнь говорить об армянском геноциде. Потому главный герой и оказывается немым. В Турции до сих пор еще отрицают факт геноцида – это и побудило меня снять фильм. Трилогия «Любовь, смерть, дьявол» – это трилогия о Турции, с ее помощью я сам исследовал и открыл для себя эту страну, установил с ней определенную связь. Причины многих проблем современной Турции лежат там, во временном периоде между 1915 и 1923 годами – как раз тогда, когда и происходит действие «Шрама».
– Я знаю, что во время вашего визита в Москву вы встречались с главой Армянской церкви. Как прошла встреча, и какова реакция этой стороны на ваш фильм?
– Все прошло замечательно. Меня немного обескураживает то, куда в итоге привел меня этот фильм. Потому что ты готовишься к съемкам, говоришь «Мотор!», потом – «Стоп, снято!» и думаешь, что на этом все заканчивается. Но внезапно история, рассказанная в фильме, приводит тебя в самые неожиданные места. И вот ты уже разговариваешь с церковнослужителями. Оказалось, что фильм очень важен для большого количества людей. И это не может не трогать. Я не ожидал такого, но почему бы и нет?
