Собеседник Первого Информационного – Алла Ованнисян, мать одного из жертв 1-го Марта – Тиграна Хачатряна.
— Госпожа Ованнисян, с 1-го марта 2008-го года прошло 7.5 лет, и за это время многое изменилось. На фоне политических и экономических событий, кризисов, кажется, тема 1-го Марта угасла. Не отдаляется ли постепенно перспектива раскрытия 1-го Марта?
— Конечно, за эти 7.5 года в Армении очень многое изменилось. Во-первых, состояние страны за это время в политическом смысле ухудшилось. Все смешалось, не понятно, что хотят политические партии. В 2008-ом году все было более четко и ясно, сейчас больше фальши. Как бы мы издалека не следили, не жили армянскими событиями, кажется, что в каком-то смысле мы оторваны от всего этого.
Что касается народа, я вижу, что людей беспокоит 1-ое Марта, все хотят, чтобы оно раскрылось. Я считаю, что власти тоже стараются, предпринимают какие-то шаги, и, кажется, в каком-то смысле, у них получается достичь своей цели – притушить 1-ое Марта. Я чувствую, что самая болезненная проблема этих властей, которую они очень боятся – это 1-ое Марта. А по части раскрытия скажу то, что всегда говорила: при этих властях это дело не раскроется. С другой стороны, я знаю, что наше дело начали рассматривать в Европейском суде. Если не в этом году, то в течение шести месяцев следующего года будут некоторые разоблачения и, возможно, властей РА заставят предпринять определенные шаги в связи с раскрытием. Хотя думаю, что это тоже будет имитацией, потому что они сами себя не раскроют.
-В течение прошлого года генеральный прокурор принимал родственников жертв 1-го Марта, им пытались предоставить следователей, пытались показать, что хотят раскрыть, но, кажется, никто не связывал с этим процессом никаких надежд. На Ваш взгляд, возможна ли перспектива раскрытия этого дела
— В последний раз, когда генеральный прокурор назначил встречу, я не пошла. У меня не было никаких ожиданий, что даже при желании, прокурор сделает раскрытие, то есть, это невозможно. У нас сейчас все подчиняются Сержу Саргсяну, а он не позволил бы такое. Он сам назначает генерального прокурора, как тот может сделать раскрытие? Если раскроет, то раскроет самого себя. У меня нет никаких ожиданий, просто он только пришел, хотел сказать, что что-то они делают. В каком-то смысле могу считать положительным шагом то, что он принял нас, выслушал. Хотя это не дало никаких результатов, но это было проявлением отношения к родителям.
— Политические силы Армении, на Ваш взгляд, насколько держали свою руку на пульсе этого дела, не оставили ли в какой-то момент эти силы тему 1-го Марта без внимания?
— Однажды, когда они пошли на митинг, а на шествие не пошли, я несколько строк написала об этом. У меня есть просьба к оппозиционным политическим силам: бороться не друг с другом, а с властями, потому что народ предоставил им мандат для этого. Это относится ко всем. У меня, конечно, есть свое мнение, к одной из оппозиционных сил отношусь более положительно, к другой – менее положительно. Но это не важно. Сейчас просто призываю к тому, чтобы они поняли, что есть люди, находящиеся на чужбине, которые ждут того, что в стране что-то изменится, чтобы они могли вернуться. Если оппозиционным силам дали мандат, то это не значит, что они должны бороться друг с другом, угождать властям, а народ, в ожидании, должен терять надежду. Я надеюсь, что хотя бы вокруг конституционных изменений они смогут создать серьезную платформу, и остановить властей.
— Просто у нас широкие единые фронты, как правило, раскалываются. Это произошло и в случае четверки, и в случае единого штаба.
— Честно говоря, я не верила Дашнакцутюн изначально. А ППА не могла пойти до конца. В «Наследии» есть некоторые люди, которым я верю, и связываю надежды, я их отделяю от других. А гражданские инициативы много говорят, что они гражданские, не политические, они далеки от политики, что вообще мне не нравится. Также не нравится их отношение к 1-му Марта, когда постоянно говорят, что 1-ое Марта было политическим. Если гражданин из-за выборов вышел на митинг, и погиб, который не представлял ни одну партию, спрашивается: как они могут считать, что это было политическим движением. Сейчас все смешалось, в 2008-ом году было все ясно, черное и белое отличались.
Когда началась борьба на проспекте Баграмяна, я следила, воодушевлялась, потом они установили какие-то границы, которые были искусственными. Возможно, я, как мать погибшего, более эмоциональна, но хочу задать им следующий вопрос: почему они считают, что жертвы 1-го марта были политическими.
