Ани был средневековой столицей Армянской царства, на северных «рукавах» Великого Шелкового пути. Это был крупный город с населением в 100 тысяч человек, известный как Город тысячи и одной церкви. Сейчас собор и церкви Ани, заброшенные, теряются среди чахлой от зноя травы, пишет путешественник Пол Салопек в статье, опубликованной в National Geographic.
«Об армянах здесь даже не упоминают», — говорит мой проводник, курд Мурат Язар.
Так и есть. На информационных щитах, которые поставило турецкое правительство – ни слова о том, кто построил Ани. Холм Цицернакаберд – зов о памяти. Ани стал памятником забвению.
«Я уверен, что в истории человечества не случалось ничего ужаснее», — писал Генри Моргентау, посол США в Османской Империи.
Власти Турции до сих пор отрицают «так называемый геноцид армян». Их версия выглядит следующим образом: идеи систематического уничтожения армян не было, жертв было менее 600 тысяч. А многие армяне, по сути, изменники – многие из них перешли на сторону Антанты, русской армии.
Выступать против официальной точки зрения до сих пор небезопасно. Хотя преследования и прекратились, власти Турции считают слово «геноцид» провокацией и оскорблением нации. Те, кто затрагивали тему жестокостей против армян – даже такие известные личности, как лауреат Нобелевской премии Оран Памук – сталкивались с обвинениями в оскорблении турецкого государства.
В Диарбекире я провожу интервью в армянской церкви, вновь открытой – как мелкий шажок навстречу турецко-армянскому примирению. Ко мне размашисто подходит человек. «Вы признаете геноцид?», — спрашивает он и смотрит мне в глаза.
Я удивлен. Я работаю, объясняю я ему.
«Мне все равно», — отвечает он. «Вы признаете геноцид или нет?».
Я опускаю ручку. Он повторяет свой вопрос раз за разом. Вы ведь человек, а не призрак, говорит он мне.
«Никогда не забывайте». Но мы, конечно, в конце концов забываем.
Хосров Франгян живет в одном из городов недалеко от Еревана. В доме не холодно, но он закутан в одеяла. На голове – вязаная шапка, на руках – шерстяные варежки. Ему 105 лет. Он один из последних очевидцев армянских погромов. Этих стариков, которых осталось так мало, сейчас чтят как национальных героев. Потому что они – одни из последних живых звеньев с преступлением 1915 года. Они – живой отпор отрицанию. О том, что видели, они рассказывали уже так часто, что их рассказ кажется сухим и повседневным.
«Мне был пять, когда пришли турки. Они погнали нас на гору».
Франгян был на Муса-Даге. Армяне там держались 40 дней, пока их чудом не заметили французские корабли.
«Сады! У моего деда были инжиры – каждое дерево по 5 метров. Хочу сейчас попробовать эти плоды. И бананы, выращенные дедом. Хочу помнить, какие они на вкус!»
Дочь Франгяна, сама уже немолодая, качает головой. Извините, он перепутал, говорит она.
Но Франгян не перепутал. Я был на его родине, в провинции Хатай. Я видел сады, утопающие в апельсинах и лимонах. Это настоящий субтропический рай.
Я иду проселочной дорогой мимо заброшенных армянских домов без крыш, мимо мёртвых садов. Мимо церквей, превращённых в мечети. Сажусь в тень орешника – детища сгинувших в маршах смерти сто лет назад.
«Мы воевали с армянами, многие погибли», — говорит Салех Эмре, седой староста села Ташкале. И тихо добавляет: «Наверное, так было нельзя. Это был их дом».
Из жандармов, которые выполняли грязную работу за османцев, курды стали гонимым меньшинством. Это связывает многих из них с армянскими соседями, которых давно уже нет.
Семья Эмре за копейки купила земли у армян, говорит он сам. И называет города, где раньше в большинстве жили армяне: Ван, Патнос, Агры. Сейчас там осталось по нескольку армян или не осталось вовсе.
Я приезжаю в Ереван 24 апреля, к 100-летней годовщине геноцида. Город – в плакатах. Один – цифра 1915 из сабли, ружья, топора и веревки. Другой – турецкая феска и усы, слитые с усами и челкой Гитлера. Самый тихий символ – и самый пронзительный – незабудки. Миллионы лепестков и изображений – на улицах и в парках Еревана. «Я помню и требую».
Но требую – что?
Епископ Гюмри Микаэл Аджапахян: «В Армении нет ненависти к туркам. Мы ничего не имеем против простых турок. Но Турция должна сделать все-все – чтобы залечить раны».
Рубен Варданян, миллиардер и филантроп: «Сто лет спустя мы победили. Мы выжили. Мы сильны. Поэтому следующий шаг – это сказать спасибо, отблагодарить тех, кто нас спасал, в том числе турок. Сто лет назад кто-то из их предков спасал наших. Мы должны свести эти истории воедино».
(Варданян учредил премию «Аврора» – для неизвестных героев, спасавших людей от геноцида).
Самую невероятную историю из тех, что я здесь услышал, рассказал мне молодой армянин.
«Я был совсем маленький, может, мне был год. Я умирал в больнице. Говорят, у меня была пневмония. Доктора ничего не могли сделать. Турчанка (вероятнее всего, азербайджанка – ред.) в материнском отделении увидела, что моя мать плачет. Она попросила меня подержать. Она взяла меня за ноги и наклонила к себе. Как будто сама рожала меня заново. Она так сделала семь раз, читая молитвы».
И?
«Мне стало лучше», — говорит он. «Эта турчанка спасла мне жизнь».
Эту историю Ара Кемалян, солдат, рассказал мне в пограничных окопах, под пыльным желтым небом. Армяне до сих пор называют азербайджанцев названием врага – турок. Так и Кемалян называет азербайджанку-акушерку.
«Я всегда держу огонь в кухне», – говорит Ваандухт Варданян. Дом ее – у границы, смотрит прямо на Ани. «Хочу показать туркам, что мы все еще живы».
Я поднимаюсь на холм у ее дома и вижу, как из автобусов выходят армянские туристы, посмотреть через ущелье на Ани. Я смотрю тоже. Я вижу место, где я стоял несколько месяцев назад, по другую сторону ущелья.
Жители приграничного села Багаран в Армении поставили у границы с Турцией огромный крест, который вечером зажигают электрическим огнем. Он смотрит на турецкую сторону, а сельчане поют песни памяти и жизни.
Старинные перекрестки путей между Турцией и Кавказом стали миром духов».
Источник – NEWS.am.
