В 1988-1994 годах в карабахской войне участвовали с армянской стороны 200 женщин, 42 из которых погибли на поле боя.
Данных по второму горячему витку войны – апрельской четырехдневной войне 2016 года – нет. Но есть другая статистика: после апрельской эскалации число девушек, желающих получить военное образование, увеличилось почти вдвое.
Война первая: Кукла Бабо
Из Еревана в карабахский городок Шуши надо ехать шесть часов. Водитель вытаскивает из кармана сережку в виде голубого цветочка. «Десять дней назад я вез в Карабах семью. С ними была девочка. Это ее сережка упала. Держу в кармане, чтоб найти родителей и вернуть», — говорит мужчина… Не знаю, нашел ли он хозяйку сережки. Мы искали в Шуши другую красавицу — Евгению Арустамян. Морщинки на лице и короткие с проседью волосы – это она, когда-то первая городская красавица. Бабо (бабушка), которую тут до сих пор называют Куклой. Дом большой, светлый. Тут такая чистота, что, кажется, она ждала гостей. Рядом с телевизором стоят две фотографии – на одной она сама в 16 лет, на другой – ее сын. «Это мой Армен. Младший сын. Посмотри, какого красивого цвета у него глаза. Умер два года назад», — говорит Бабо. Она тяжело переживает потерю сына – считает, что следствие изучило не все обстоятельства. Не может смириться с тем, что даже война пожалела ее, не отняла сына, а несчастный случай – нет. Чтобы сменить тему, спрашиваю: «Бабо, в тебя часто влюблялись?» — «Нет, меня боялись. Я была очень резкой. Был у меня любимый парень… Но и я вышла замуж без любви, и он. Так уж сложилась жизнь, — рассказывает она. — Тогда демократии не было. Мой муж был моим «хозяином». Мамы уже не было, некому было мне помочь. Я работала, а дети, три сына, росли сами по себе. Старшие сыновья – инвалиды войны, у обоих боевые ранения. Один уехал в Ленинград и не вернулся, другой служит до сих пор. После смерти мужа мы с Арменом остались вдвоем. Все, что ты видишь в этом доме, все он создал, но не успел пожить».
В 1992 году двое ее сыновей ушли на фронт добровольцами, как и четверо ее братьев. И в том же году, рассказывает Бабо, сформировался и «женский отряд». «Нас было 12 человек, все женщины. На всех у нас была одна снайперская винтовка и несколько автоматов. Я была снайпером. 23-24 августа 1992-го у нас была операция у села Кубатлу. В тот день мы потеряли одну из девочек, две были ранены – одной была я», — рассказывает Бабо и поднимает подол платья. От колена до груди – по всему телу тянется небрежный шов. «Три дня «женский отряд» участвовал в боевых операциях, в следующие три дня они оставались дома. Я приходила домой, готовила, стирала. Ухаживала за ранеными. А что было делать? У самой были два солдата на войне», — говорит Бабо. Она знает, что мы собираемся заехать в воинскую часть и вручает нам большой пакет трав, которые собирала сама для заварки чая, пакет с печеньем и конфеты – передать солдатам.
Война вторая: Наринэ
Я смотрю на Наринэ – миниатюрную улыбчивую девушку-студентку, которая уже побывала на фронте. Мы вместе едем к ней домой — в деревню Неркин Кармирахпюр в Тавушскую область Армении. Азербайджанские позиции из этого села можно наблюдать невооруженным взглядом.
«Смотри, это уникальная машина. У нее две крыши: одна основная, а другая временная. В основной – дыра от снаряда. Временную мы прикрепляем, чтобы защитить кабину от дождя и снега. Отец на этой машине ездит на виноградник – собирать урожай. Наш сад – прямо под азербайджанскими позициями. Наверно, все снайперы знают нашу машину – красную с большой дырой на крыше», — говорит Наринэ, когда мы доезжаем до села.
В тот же день, когда началась апрельская война в 2016-м, она сообщила родным, что добровольцем едет на фронт в Карабах. «Эта война, как плохо закрытый кран: кап-кап-кап. Мы истощаемся. Война – это плохо, неправильно, — говорит вернувшаяся с фронта Наринэ. — По разные стороны границы мы знаем друг о друге только по книгам. Помню, в детстве я думала, что турки – это страшные существа, нелюди. Уверена, то же самое – по ту сторону границы. Когда мы поймем, что перед нами такие же, как мы, люди, с такими же мечтами, страхами, возможно, что-то изменится» …
В окно спальни почти не проникает свет — отец его заложил наполовину большим камнем и доской. Это окно четко просматривается с азербайджанских позиций. Несколько раз снайперы стреляли по нему. Одна пуля все еще в створке окна. Наринэ свою кровать не переставляет.
«Два года назад, в августе, когда на границе было очень напряженно, люди старались обезопасить детей. Но меня родители не смогли увести из дома. Я знала, если сейчас уеду, потом не смогу вернуться – мне будет стыдно», делится Наринэ… «Нар, а ты представляешь себе мир?» — спрашиваю я.
«Мир? Сегодня не стреляли, значит мир. Один день без стрельбы, без жертв – это и есть тот половинчатый мир, в котором мы живем, — отвечает она. – Мне бы хотелось, чтобы вопрос решился путем переговоров. Проблема в том, что люди не знают, о чем там договариваются. А жители приграничных сел следят за переговорами только по одной причине: знают, в эти дни их дома точно будут под обстрелом. Я знаю только, что хочу мира. Хочу однажды проснуться без страха, что что-то потеряла».
Война последняя или мир: Ева
Ева стала первой девушкой, которую приняли в военный лицей в Степанакерте. Это было два года назад. Сейчас она – гордость взвода. «Я точно знала, что хочу стать военным юристом. Потом выяснилось, что по этой специальности высшего военного образования не могу получить – ни в России, ни в Армении нет приема для девушек. Потому вынуждена была выбрать противовоздушную оборону», — говорит Ева. В лицее сейчас уже учатся и другие девушки, но Ева — единственная девушка в лицее, чьи родители не были против ее выбора. Ее отец, дяди – все военные.
«Я мира не видела. Мы живем на границе: день – хорошо, день – плохо. У нас постоянно высшая степень боевой готовности.
Во время апрельской войны мы каждый день узнавали о жертвах и раненых. Ребята моих лет, старше на год или два. Это было ужасно. Потом мы организовали мероприятие памяти погибших выпускников нашего лицея. Фотография одного из них была у меня в руках. После мероприятия его мама подошла ко мне, обняла и заплакала. Не знала, что сказать ей», — рассказывает Ева.
Во время отдыха в маленькой комнате, между двухъярусными кроватями, царит невоенная суматоха. Одна из девочек заплетает подруге косы, другая включает песни на телефоне. Ева складывает в толстую папку свои грамоты. Одна – за хорошее пение, другая – за спортивные достижения. Надевает шинель и выходит из лицея. Автобусная остановка – прямо у лицея. К маленькой девочке в военной форме уже привыкли, только в первое время на нее смотрели с удивлением. Ей нужно только несколько минут, чтобы добраться до дома.
Дома ее ждут мама и сестра. Отец – на границе. И на старых фотографиях семейного альбома тоже они втроем. Отцовское маленькое фото из паспорта приклеено к одному из снимков. «Папа редко бывал дома, работал. Я очень скучала по нему», — говорит Ева, предвосхищая мой вопрос. Дверь открывается – отец вернулся с позиций на один день. Сдержанно здоровается со всеми и только Еву сжимает в объятиях. «Ева, для чего ты учишься, для войны?» — спрашиваю я. «Для того чтобы быть готовой», — отвечает она. Потом добавляет: «Еще в надежде, что эти знания мне не пригодятся на практике. Но в политической плоскости этот вопрос не решается больше двух десятков лет. Эта война старше меня».
За дверным стеклом – силуэт отца. Сегодня у них дома перемирие – до шести утра, когда война снова заберет отца на позиции, а ее – в военный лицей, учиться ради мира.
Источник – jam-news.net.
