Так называемая вводная часть выступления Никола Пашиняна на митинге была, пожалуй, самой спорной – как минимум по части формулировок, и неслучайно, что она стала мишенью контрреволюционных нападок, но также и предметом вполне объективной тревоги некоторых сегментов общества.
Никол Пашинян «революционную Площадь Республики» провозгласил верховной и единственной властью в стране. «В Республике Армения произошло де-факто изменение формы правления, и сейчас в Республике Армения установилась некая правовая система управления, которую в историографии принято называть народным управлением, народовластием», — накануне заявил Никол Пашинян, утверждая, что в Армении нет коалиции, нет коалиционной власти, нет парламентского большинства. «На практике это означает, что эта революционная площадь, революционная Площадь Республики провозглашается как верховный орган народовластия», — добавил он, заявив, что его правительство впредь будет подотчетным этой площади, и впредь правительство подчиняется площади.
Само по себе понятно, что высказанные мысли проистекают из логики революции или того обстоятельства, что революция пока не завершена, и в этом контексте необходимо рассматривать выступление премьер-министра комплексно. С другой стороны, армянская революция за весь период существования действовала в так называемой институциональной среде, и мы считаем, что три месяца – достаточно времени для того, чтобы правительство и глава правительства сумели совместить революционную энергию с системным мышлением. Даже в форс-мажорных ситуациях или для сохранения революционной эйфории нецелесообразно государственные органы, институциональное, системное мышление подчинять власти «революционной площади», потому что это чревато непредсказуемыми последствиями: государственная система нуждается не в развале, деинституционализации, в кардинальных реформах – чтобы адаптироваться к новой реальности. Тем более исходя из политической конъюнктуры, нельзя обесценивать значение государственных институтов, тем более, что капитализация результатов революции произойдет не на площади – посредством прямой демократии, а на внеочередных парламентских выборах, которые, мы убеждены, придадут новый заряд, креативное мышление институтам власти. В конце концов, сегодняшняя структура правительства, которую Пашинян справедливо не хочет считать коалиционной, следствие не дефекта модели управления, а решения именно Пашиняна, которое, кстати, не очень гармонично настроениям той же площади.
С другой стороны, термин «революционная площадь» — не политическая категория, и сам по себе изменчив – из-за конъюнктуры, изменений ситуации.
Нужно быть тактичным, чтобы не повторить горький опыт украинской революции, когда «институциональное» обесценивание привели к тому, что почти каждый день политические или общественные группы на улице собирают по несколько тысяч человек, и, по сути, пытаются принудить властей к часто абсурдным решениям.
Площадь – не та среда, которая способна стать площадкой для принятия качественных решений, ярким примером чего являются Афины, на которые ссылался Пашинян. В конце концов, афинская демократия так и не стала системой, проиграв Спарте. Разговор о прямой демократии может быть рациональным только в контексте законодательного закрепления и применения института референдума, а во всех остальных случаях отчуждение государственных функций площади приведет к искажению демократии и резкому снижению профессионального качества решений. Об этом свидетельствует опыт мировой истории и не только на примере Древней Греции.
Следующее важное обстоятельство заключается в том, что неэффективно выносить историко-политическую оценку тому процессу, который все еще происходит, и пока еще полностью не раскрыты его глубинные последствия. История не любит ситуативных оценок событий, и как точная наука, предпочитает иметь дело с конкретными фактами, с их причинно-следственной связью.
Однако после этого не столь теоретического экскурса, который мы, естественно, провели по принципу «не навреди революции», вернемся к реакциям на слова Пашиняна, прозвучавшие из контрреволюционного лагеря, которые, как правило, делаются не с позиции объективности, а реваншизма. Даже если ситуационные оценки республиканских деятелей и близки к объективности, то их сопровождают такие выводы, которые уничтожают ценность их слов.
Например, в заявлении пресс-секретаря РПА Эдуарда Шармазанова говорится, что на митинге прозвучал не «отчет о 100-дневной деятельности кабинета министров Пашиняна, а сообщение о кончине исполнительной власти в Армении». Как историк, может ли Шармазанов сослаться на какую-либо страну в мире, где имела место «кончина» власти, имеющей подобный запас общественного доверия? В случае отсутствия подобного факта, слова пресс-секретаря РПА теряют свою политическую ценность, даже если в тексте заявления и есть несколько удачных исторических параллелей.
«Его речь была смесью мыслей Людовика XIV, французских якобинцев, большевиков-троцкистов и диктаторов», — о выступлении Пашиняна пишет Шармазанов, однако если бы описанная вице-спикером парламента ситуация имела бы хотя бы отдаленное сходство с сегодняшними реалиями в Армении, то на улицах Еревана не было бы недостатка в расстрелянных трупах очень многих его однопартийцев, погрязших в коррупции и прочих тяжких преступлениях. Но, вопреки описанному Шармазановым революционному судилищу, в Армении строжайше соблюдаются судебно-правовые процедуры и обвиняемы в тяжком преступлении Роберт Кочарян не только не на свободе, но даже беспрепятственно дает интервью и рекламирует их в телеэфире.
«Вчерашнее выступление Никола Пашиняна было сильнейшим ударом по армянской государственности. Последовательно подвергая эрозии государственные институты, структуры и механизмы, заменяя государсто на первый взгляд ласкающую слух, а в действительности антигосударственной формулой «Я и народ»», — на своей странице в социальной сети Фейсбук пишет вице-председатель РПА Армен Ашотян, манипулируя общественным мнением. Даже самое неудачное выступление – независимо от того, кто его автор, не может стать сильнейшим ударом по государственности, тем более, что эта самая государственность на протяжении 20 лет «героически» сопротивлялась грабежам и разбойничествам родной власти Ашотяна – криминальной олигархии. Уже не говорим о том, что народ со своей партией отождествляет не Никол Пашинян, а любимы гость ашотяновского слета «Базе» Роберт Кочарян. А почему Ашотян в 1998 году поддерживал кандидатуру Роберта Кочаряна, или не видел опасности авторитаризма в его антиполитическом лозунге «Моя партия – мой народ?».
Или откуда Ашотяну известно, что Лавров отказался принять министра иностранных дел Армении? С каких пор это РПА превратилась в анонимный источник МИД России?
Критиковать, безусловно, можно, но сначала сама РПА должна быть модернизирована, став классической партией, чтобы суметь избавиться от последствий кровавого и коррумпированного режима. РПА руководствуется диаметрально противоположной логикой – занимая позиции в лагере Кочаряна, где перестает существовать все, что имеет даже отдаленное отношение к политике.
