— Времена изменились, изменился и я, — заявил во время агиткампании Серж Саргсян, а потом отметил, что сожалеет о своих ошибках, о которых лучше него не знает никто. По всей вероятности, предвыборные показатели для него не обнадеживающие.
В последние дни предвыборной кампании он пытается выступать с явными нотками искупления, что, наверное, последнее из оружия, последняя надежда. Команда Сержа Саргсяна, наверное, констатирует, что предвыборная кампания не обеспечивает тот ресурс голосов, доверия, которые необходимы, чтобы без фальсификаций или с минимальными подлогами стать или остаться президентом, тем более одним туром.
А после происшедшего с Паруйром Айрикяном власть, наверное, по всей видимости, желает все завершить одним этапом, т.к. в противном случае неизвестно, что может произойти за две недели перед вторым туром. По части этих двух недель власть всячески пыталась убедить Айрикяна, даже ценой его несерьезности, чтобы он взял обратно свое заявление из КС и не отсрочил выборы еще на две недели.
То есть, для власти второй этап также является одним из нежелательных развитий. Однако голосов С. Саргсяну, кажется, для одного тура также не хватает. К счастью, нет такого соперника, который имел бы достаточно большой электорат и создал бы в этом плане серьезные проблемы, но отсутствия такого соперника еще недостаточно. Еще нужно набрать голоса для собственного показателя. Параллельно с этим были и такие киксы, когда С. Саргсян пытался по-человечески, непринужденно общаться с гражданами, но в результате возникала очень неудобная ситуация, и рейтинг вставал с головы на ноги, как картошка, согласно С. Саргсяну.
И вот, после всего этого С. Саргсян очевидным образом надеется на последнее – исповедание и искупление. Он заявляет, что знает о своих ошибках, сожалеет о них, и говорит, что изменился. Под этими высказываниями имеется несколько слоев.
Дело в том, что параллельно со всем этим С. Саргсян уже второй агитпроповский день говорит о разрушающей страну системе, избирательных подлогах, о нескольких богачах, управляющих экономикой, о лишающих людей их голосов, их имущества и других страшных явлениях. Вот в этом контексте он пытается отстранить себя от всего этого и заявить, что сожалеет и что изменился.
Момент сожаления понятен. В конце концов, он не может не признаться, что являлся одним из действующих лиц этой порочной системы. И поэтому он должен обязательно сказать, что сожалеет, иначе заявление о том, что он изменился, будет иметь нулевой эффект. Но когда он говорит, что сожалеет, усиливается ли от этого эффект от его заявления о том, что он изменился?
Прежде всего, за ошибки не сожалеют, а просят прощения, если они кому-то навредили, причинили боль, утрату. С. Саргсян в правящей системе занимал важнейшие посты, и если там он ошибался, то нет сомнений, что эти ошибки для некоторой прослойки людей, если не для большинства общества, имели тяжелые последствия.
То есть, С. Саргсян должен не только сожалеть, но просто попросить прощения. Но извинения должны быть вполне конкретными. Это касается не только С. Саргсяна. Это касается любого политического деятеля, кто пытается применить в публичной политике агиттехнологию искупления и, так сказать, искренней исповеди.
В политике это признанная, прикладная практика, однако, у общества тут имеются четкие требования, и оно диктует правила, иначе все было бы очень легко: признаться, сожалеть, даже попросить всеобщего прощения и пойти вперед.
На самом деле, когда речь идет о высокопоставленных должностных лицах, кроме сожаления об ошибках, тем более необходимы четкие извинения, с указанием конкретных ошибок. Понятно, что деятель, в данном случае С. Саргсян, не может встать и по очереди перечислить все большие и малые ошибки своей многолетней карьеры. Но деятель, в данном случае С. Саргсян, обязан перечислить хотя бы несколько из них, ключевые, по его мнению.
Это необходимо, чтобы он прошел общественную проверку, чтобы стало ясно, реально ли изменился человек, сожалеющий и просящий прощения за свои ошибки, или это всего лишь политтехнология, применяемая в конце агиткампании.
Это, конечно, не будет означать, что общество сразу же должно простить его или вообще простит, поверит. Это уже решит сама общественность. Просто только так может технология стать еще и ценностью, культурой, иначе она превратится всего лишь в общественный обман и одно из средств манипуляций.
Для политического поля, класса Армении это общая проблема. И проблему эту для себя и перед лицом общества не может решить ни один деятель, который пытается разыграть технологию искупления и исповеди, говорит об ошибках.
Никто еще не осмелился быть конкретным и говорить об ошибках системного значения. Никто еще не осмелился признаться, что были избирательные фальсификации, и он был их соучастником. А кто и признавал какие-то ошибки, то пытался оправдать их Карабахской войной или ссылаясь на стабильность страны и подобные явления.
В итоге получается, что никто по несправедливости не ошибался, но страна все больше погрязала в болото и несправедливости, и беззакония.
